[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм - Александр Лиманский

сбивая стебли грудью, с капюшоном, развёрнутым на полную, с пастью, раскрытой для плевка. Он летел прямо на меня, мощный, быстрый, и до него оставалось метров семь, когда сбоку ударила автоматная очередь.

Фид вывалился из кормового люка «Мамонта», откатился вбок и встал на колено, вскинув автомат так, будто делал это каждое утро вместо зарядки.

Короткая злая очередь хлестнула по ногам твари, пять или шесть пуль вошли точно в суставы, и я услышал, как хрустнули хрящи, как подломились колени, как инерция понесла трёхметровое тело вперёд, а ноги отказались его держать.

Дилофозавр с разбегу вспахал грязь мордой, прорыв борозду длиной в два метра. Капюшон смялся, забился землёй, и из придавленной пасти вырвалась струя кислоты, бессильно ударившая в грунт перед собственным носом.

Справа, на крыше «Мамонта», лязгнул люк.

Третья тварь уже была там, на броне. Когти скрежетали по металлу, оставляя борозды в камуфляжной краске, и тело ящера извивалось, пытаясь зацепиться на покатой поверхности, соскальзывая на вздутиях сварных швов. Капюшон полураскрыт, голова крутится, ищет цель.

Кира поднялась из люка по пояс. Спокойно, будто выглядывала из окна проверить погоду. Ствол снайперской винтовки упёрся в основание черепа дилофозавра, между гребнями, с дистанции, которую нельзя было назвать «в упор» только потому, что «в упор» подразумевает хоть какое-то расстояние.

Выстрел.

Тяжёлая бронебойная пуля прошила череп насквозь, войдя между гребнями и выйдя через нижнюю челюсть вместе с фонтаном тёмной жидкости и осколков кости. Тварь обмякла мгновенно, будто из неё выдернули батарейку. Полторы тонны мёртвого веса соскользнули с покатой крыши «Мамонта» и рухнули на землю с влажным тяжёлым ударом, от которого качнулся корпус БТРа на рессорах.

Кира опустилась обратно в люк. Ни слова. Ни жеста. Работа сделана.

Фид поднялся с колена, подошёл ко второму дилофозавру, который барахтался в грязи, загребая передними лапами и волоча перебитые задние. Из пасти твари тянулись нити кислотной слюны, капюшон судорожно раздувался и опадал, и каждое движение выбивало из горла тонкий свистящий хрип, в котором было больше обиды, чем боли. Тварь не понимала, почему мир вдруг перестал подчиняться её челюстям.

Фид остановился в метре от головы. Поднял автомат. Одиночный выстрел, сухой, точный, в затылочную впадину, и дилофозавр вздрогнул всем телом, вытянулся и затих. Лапы дёрнулись последний раз, процарапав в грязи борозды, похожие на иероглифы.

Тишина.

Только шипела кислота на броне «Мамонта», доедая камуфляжную краску и оставляя на металле мутные рыжеватые разводы. Да где-то в кронах истошно вопила потревоженная птица, или что-то крылатое, что на Терра-Прайм успешно выполняло функцию птиц.

Я поднялся. Колено «Трактора» щёлкнуло, выпуская давление из сервопривода, и по правому бедру прокатилась волна тупой ноющей боли, которую я списал на перекат по камню, угодившему точно в сустав. Стряхнул грязь с визора, провёл ладонью по стволу ШАКа, убирая налипшую глину, и осмотрел поляну.

Три трупа. Три модифицированных хищника, которых не существовало в природе до тех пор, пока кто-то не решил воплотить голливудскую фантазию в реальность. Капюшоны обмякли, краски погасли, и мёртвые дилофозавры выглядели меньше, чем живые, будто вместе с жизнью из них вышел объём. Зеленоватая слюна всё ещё дымилась на траве, прожигая себе путь к корням, и запах стоял такой, что хотелось заварить дыхательный клапан намертво.

Группа собралась у капота «Мамонта». Фид опустил ствол, провёл тыльной стороной ладони по лбу, размазывая пот и грязь в серо-коричневую полосу. Посмотрел на трупы тварей, потом на меня. Глаза спокойные, ясные, без адреналинового блеска, который бывает у молодых после первого боя. Этот парень свой адреналин расходовал экономнее, чем прапорщик Зуб расходовал совесть.

— Чистая работа, — сказал он. Пауза. Взгляд задержался на мне, и что-то в его лице сместилось, как сдвигается замковый камень в кладке, меняя распределение нагрузки. — Командир.

Слово легло в воздух просто. Без нажима, без иронии, без попытки понравиться. Он произнёс его так, как произносят очевидное, констатируя факт, который не нуждается в обсуждении. Небо голубое. Вода мокрая. Кучер командир.

Кира спустилась из верхнего люка по скобам на корпусе «Мамонта» и встала рядом. Перекинула винтовку за спину привычным движением, от которого ремень хлестнул по бронепластине с негромким шлепком. Посмотрела на Фида. На меня. Кивнула, коротко, одним движением подбородка, как кивают на утреннем построении в ответ на перекличку.

Присутствую. Подтверждаю. В строю.

Я ничего не сказал. Кивнул в ответ. Слова здесь были бы лишними, как пятый патрон в обойме на четыре.

Мы стояли втроём у облитого кислотой бронетранспортёра, среди мёртвых тварей и дымящейся травы, и я чувствовал то, что чувствуешь, когда отдельные детали наконец встают на свои места в механизме. Щелчок фиксатора. Натяжение пружины. Механизм собран, проверен, готов к работе.

Группа стала единым целым.

— Снять железы, — скомандовал я. — Грузим и уходим. Быстро!

Фид и Кира работали молча, слаженно. Ножи вспороли чешуйчатую кожу под челюстями дилофозавров, обнажая железы, набухшие мутной зеленоватой жидкостью, от которой лезвия мгновенно помутнели и покрылись разводами.

Железы полетели в пластиковый контейнер из аварийного комплекта «Мамонта», и Фид защёлкнул крышку с такой поспешностью, будто держал в руках гранату с выдернутой чекой.

Я забрался обратно в кабину. Шнурок сидел на пассажирском сиденье, вжавшись в угол между спинкой и дверной панелью, и дрожал мелкой дрожью, от которой перья на загривке ходили волнами. При виде меня троодон перестал дрожать, поднял морду, фыркнул и ткнулся носом мне в предплечье с видом маленького существа, которое хочет сообщить, что пережило чудовищную несправедливость и рассчитывает на компенсацию.

— Знаю, — сказал я, почесав его между ушами. — Я тоже не в восторге.

Двигатель «Мамонта» заревел, выплюнув облако чёрного выхлопа из-под кормы. Колёса провернулись в грязи, нашли опору и вытолкнули машину вперёд, через кусты папоротников и мёртвых ящеров, прочь с поляны, которая воняла кислотой и жжёным металлом.

Джунгли начали редеть через пятнадцать минут. Постепенно, неохотно, словно лес отпускал нас из цепких пальцев, разжимая по одному. Стволы стали тоньше, кроны разошлись, впуская свет, и подлесок из непроходимой зелёной стены превратился в редкий кустарник, сквозь который «Мамонт» продирался без усилий. Грунт под колёсами стал плотнее, твёрже, и по обочинам просеки проступили старые колеи, продавленные тяжёлой техникой, заросшие, но ещё читаемые.

Потом деревья расступились окончательно, и за полосой вырубленного леса показалась серая бетонная стена. Периметр базы «Восток-4» вырастал из грунта массивным монолитом, увенчанным мотками колючей проволоки, за которыми торчали вышки с прожекторами и тёмными силуэтами пулемётных гнёзд на фоне закатного неба.

Стена тянулась влево и вправо, пропадая за изгибом местности, и в тусклом зеленоватом свете